Почему Мы с Ребенком Стали Врагами?

Обновлено: 2 авг. 2020 г.

Помогите ему найти призвание и любите, несмотря на ЕГЭ


«Муж смотрит футбол, ему завтра утром на работу. Если вы подойдете и скажете: “После первого тайма спать, завтра тебе рано вставать!”, такое возможно? Сколько ваша семья продержится? Почему с ребенком так можно?» Как не потерять отношения с ребенком, почему нельзя обвинять его в лени, как помочь ему найти призвание, можно ли развить его гармонично и всесторонне и что делать накануне ЕГЭ – рассказывает педагог, журналист, писатель, теле- и радиоведущий Андрей Максимов.

Мы четко делим мир на два клуба – взрослых и придурков

– Вы занимаетесь психологическим консультированием, говорите с родителями о воспитании уже пятнадцать лет. Какой вопрос чаще всего вам родители задают?

– «Почему мы с ребенком стали врагами?» Он был такой замечательный, и вдруг в 13, 14 или 15 лет это произошло. Что случилось?Януш Корчак говорил: «Я не знаю, как незнакомые мне мамы воспитывают незнакомых мне детей». Мне очень нравится эта формулировка. Но ответ всегда в том, что в ребенке никогда не видели человека – он терпел-терпел и всё, перестал.


– Что значит – «не видеть человека»?

– Есть такой известный принцип: относись к другому так, как ты хочешь, чтобы относились к тебе. Если дети будут общаться с нами так, как мы с ними – постоянно будут делать замечания, указывать, как нам жить, чем заниматься, внимательно следить, чтобы мы не забыли надеть шапку в мороз – мы сойдем с ума через два дня.Мы четко делим мир на два клуба – прекрасных взрослых и придурков – это дети, которые, как многим кажется, даны нам, чтобы их воспитывать и направлять туда, куда нужно. Мы не видим в них живых людей, мы их не понимаем.Дональд Винникотт, британский педиатр, который много занимался детской психологией, тридцать лет проработал врачом-акушером в лондонской больнице, и через его руки прошла половина жителей Лондона. Он говорил, что, как только рождается ребенок, мама думает: «Боже мой, мой ребенок еще ничего не знает, я его всему научу». А младенец знает такое, что нам и не снилось – как жизнь зарождалась – только он ничего не может нам сказать. О том же пишет Соловейчик: как можно говорить ребенку «Ты ничего в своей жизни не сделал»? Он родился! Важно относиться к ребенку как к человеку, у которого есть опыт. С первой минуты рождения у него появляется опыт страдания, свой опыт, он другой. Дети – это люди, у которых можно учиться. В отличие от взрослых, которые руководствуются социальной логикой, у детей божественная логика, они очень логичны. Корчак говорил: «Процесс воспитания – это процесс обучения родителей детьми и детей родителями». Если это понимать, будет одна история. Если ты считаешь, что тебе дан придурок, который не знает, как жить, и сейчас ты его воспитаешь, и начинаешь давить, то где-то в подростковом возрасте будет взрыв.



– Но какие-то границы ребенку надо выставлять?

– Кто дал родителям такое право и почему? Ведь это человек, такая же Божья единица. Я недавно читал лекцию в институте психоанализа, попросил тех, кто чувствует себя счастливым, поднять руку. Четыре руки. Тогда я спросил: «Чему вы все учите своих детей? Быть такими же несчастными, как вы? Если у вас не получилось построить счастье, зачем вы так себя ведете?» Какие границы? Обо всем надо договариваться.

Есть две формы взаимоотношений с детьми – это собственный пример, который может быть как положительный, так и отрицательный (в семье алкоголиков рождается либо алкоголик, либо совсем не пьющий человек), и разговоры. Больше ничего нет. А то, что мы называем педагогикой – это дрессура. Если льву давать мясо и иногда его бить, он будет прыгать через огненное кольцо, но как только ты перестанешь это делать, он прыгать перестанет.

Дрессура – это когда нам наплевать на желание человека. Разговор – это когда мы пытаемся его понять. Разговор может остаться в человеке навсегда. Сейчас появилось огромное количество отвратительнейших французских книг по дрессуре типа «Французские дети не плюются едой». В этой книжке приводится пример воспитания: мальчик не поздоровался с женщиной, которая пришла в гости к маме. Мама взяла и заперла его в комнате на два часа, чтобы он запомнил, что с женщиной надо здороваться. Маме не пришло в голову спросить: «Почему ты не здороваешься? Может, что-то случилось?»


– У вас есть книжка «Как перевоспитать трудных родителей». Трудные родители – это те, кто воспитывает дрессурой?

– Трудные родители – это люди, которые не видят в ребенке человека, которые не понимают, как ему тяжело жить.

Родители, как им кажется, рожают своих детей для себя, а на самом деле они их рожают для мира. Ребенок – это человек мира, а не твоя собственность.

Если ты относишься к ребенку как к своей собственности, он, как любой раб, в конце концов, будет бунтовать или спиваться, у него нет другого выхода.

Но ведь что такое ребенок, особенно для женщины? Это человек, который создан из ее плоти и крови, просто из ее тела, это существо, которое сначала ей абсолютно верит. Он может стать ее ближайшим другом, если не относиться к нему как к некоему существу, которому нужно указать, как ему жить. Когда приходят мамы и рассказывают о конфликте с ребенком, я думаю: это же твоя плоть и кровь с тобой конфликтует, до чего же надо было довести ситуацию, чтобы вместо дружбы возник этот конфликт?


- Бывает ли так, что подростковый возраст у ребенка наступил, а конфликта с родителями нет?

– Очень часто. У моих детей ничего такого не было, хотя мы ждали. Вся эта подростковая «Играй, гармонь» может спровоцировать обострение каких-то качеств в человеке, но родить новых не может. Если в человеке нет злобы и хамства, они не могут появиться из-за наступления подросткового возраста. Но если есть, они, возможно, проявятся.

На самом деле я убежден, что подростковая история придумана взрослыми. А самый сложный переходный возраст у человека – это четыре года. Никто на это вообще не обращает внимания. Корчак говорил, что мы живем в таком мире, где все большое более значительно, чем маленькое.


– У ребенка в этом возрасте самый серьезный кризис?

– От нуля до трех лет для ребенка мама – это мир, мама – это всё. Мама – это кормить, защищать, понятно, зачем она есть. После трех лет вдруг выясняется, что есть папа, зачем – непонятно. Дальше обнаруживается масса других людей. Эта, грубо говоря, социализация очень сложно проходит именно в этом возрасте три-четыре-пять лет. Поэтому Песталоцци говорил, что человек должен выбрать призвание в 6-7 лет. Он три года давал на эту социализацию.

Поиск призвания – это вообще важнейший вопрос. Это то, на что не сориентированы ни школа, ни родители, хотя это главное для ребенка.

Из чего состоит человеческая жизнь, если мы говорим про здоровых людей? Любовь и работа. Найти любовь мы ребенку помочь никак не сможем. Работу, призвание можно помочь найти. Поиски призвания – это поиски счастья, а не поиски зарплаты.

Но у нас на это никто не нацелен. Огромное количество родителей всерьез считают, что ребенок должен хорошо учиться, получать хорошие отметки. Это меня просто потрясает, потому что, во-первых, чтобы получить хорошую отметку, главное – нужно выстроить отношения с учительницей, а не хорошо знать предмет; во-вторых, оценка вообще не имеет никакого отношения к делу.

Великих людей, которые плохо учились, но совершили настоящий переворот в деле, которым они занимались – тысячи. Вспомним 26-е из 29-ти место Пушкина по успеваемости среди учеников лицея или абсолютно ужасные характеристики Эйнштейна, особенно по физике – очень много таких примеров. Родители почему-то нацелены на оценки, вместо того чтобы сосредоточиться на увлечении ребенка. У нас даже нет слова «призвание» в системе образования, у нас есть «профориентация». Призвание и призыв – это однокоренные слова. Призвание – это то, ради чего Господь тебя призвал на Землю.

Песталоцци придумал метод природного соответствия, когда надо найти в ребенке то, что ему нравится, и этим заниматься. На этом основана моя система поиска призвания. Когда ко мне приходят родители, мы долго с ними говорим про то, как помочь ребенку его найти. Это всегда можно сделать. К сожалению, до восьмого-десятого класса такая задача в школе не стоит, а это самое главное.


Сын разрезал жуков, а потом стал юристом


– То есть важны не оценки ребенка, а наличие какой-то доминанты развития?

– Оценки совершенно не важны, ребенок должен понимать, что мы вместе с ним должны найти его призвание. Мы его найдем, и он будет его осуществлять. Если оно ему не понравится, мы его изменим, и он будет осуществлять другое. Если мы занимаемся этим, наплевать на оценки и на все остальное; если мы этим не занимаемся, тогда другая история.


– Мне кажется, что сейчас мировая педагогическая система идет немножко в другом направлении – вся система Liberal Arts рассчитана как раз на позднюю профессиональную ориентацию. Считается, что надо выбирать профессию, специальность сильно позже. В бакалавриате ты получаешь какое-то общее образование, например, общее гуманитарное, а потом решаешь – историк ты, филолог или психолог.

– В пять лет ты не понимаешь, что будешь психологом, но понимаешь, гуманитарий ты или техник, понимаешь, например, что тебе нравится исследовать. Я часто привожу в пример сына своей знакомой, который разрезал жуков. Мама купила микроскоп. Потом ребенок сказал, что хочет препарировать и других животных… Но в результате он стал не биологом, а юристом, потому что нашел в этой профессии применение своей дотошности, исследовательскому таланту. Речь идет не о том, что вы ребенку в пять-восемь лет должны выбрать будущую работу, а о том, чтобы выбрать направление, и он должен по нему двигаться. Он куда-то придет сам.


– Сложно в пять лет понять, какие у тебя взаимоотношения с математикой.

– Очень легко. Есть люди, которые любят цифры, есть люди, которые их не любят. Одни дети сидят и считают, другие – рисуют. Математик, физик, журналист – это устройство головы. Если родители внимательно следят за своим ребенком, они это увидят. Можно исходить из того, что Бог всех создает разными. А можно – как наша школа – считать, что все одинаковые, и всех учить всему. Песталоцци называл эту систему антипсихологичной.

Есть известный американский эксперимент, когда исследовали реакции только что родившихся детей, которым от роду минут 40. К мозгу детей присоединяли датчики и воздействовали разными способами: свет, классическая музыка, рок-музыка, лай собак, шум волны. Все дети реагировали на разные сигналы по-разному. Фантастический опыт!

Или другой эксперимент, когда совсем маленьким детям, которым полтора года или меньше, показали мультик, в котором некое существо поднимается в гору, одно существо ему мешает идти в гору, а другое помогает. Мультик длится 1,5 минуты, а потом детям дают на выбор две игрушки – «хорошую» и «плохую», ту, которая помогала, и ту, которая мешала. Все дети берут ту, которая помогала. Откуда они знают, что помогать – это хорошо? Им никто этого не говорил. Почему они любят тех, кто добрый? Значит, что-то в них уже есть, значит, в них уже что-то заложено.

Самая главная проблема – не социализация ребенка, а потеря дружбы и общения с родителями. Я часто привожу один и тот же пример, он очень показательный: когда маленький ребенок падает, первое, что он делает – смотрит на маму. Если она говорит: «Ой, какой ты молодец, как ты красиво упал!», он начинает смеяться. Если мама говорит: «Ай-ай-ай!», он начинает плакать. Он воспринимает мир через маму. Абсолютное стопроцентное доверие, а потом оно куда-то исчезает. Это самая главная проблема.


И родителям, и детям я всегда говорю одну страшную вещь: дети обязаны помогать родителям, когда им плохо (например, когда они состарились), но дети не обязаны их любить и уважать. Любовь и уважение родители должны завоевать у ребенка.


Если родители не уважают ребенка, если они не видят в нем человека, они должны очень хорошо понимать, что в результате дети будут воспринимать их точно так же. Один человек приходил ко мне на консультацию с проблемой любовного треугольника, и я у него по ходу спрашивал: «У вас есть дети?» – «Да, сын». – «Хороший?» – «Да, все хорошо, хорошие отношения». – «Вы его наказываете?» – «Так особо не наказываю, но если двойка, то пять ударов ремнем». Я спрашиваю: «Как вы поощряете?» – «За хорошую оценку 1000 рублей». Я говорю: «Вы понимаете, что когда вы попросите пресловутый стакан воды, умирая, то вам сын скажет: “1000 рублей”, потому что он привык к этому? Вы его к этому приучаете». Самое печальное, что родители не понимают, что дети их зеркалят.


– От одного из студентов-первокурсников, которых попросили чем-то помочь, я услышала фразу: «А что мне за это будет?»

– Это же откуда-то все берется. Значит, дома не говорили, например: «Вымой посуду, пожалуйста, потому что мама устала», а говорили: «Вымоешь посуду – я тебе что-то дам». Так выстраиваются эти вещи. Я считаю как православный человек, что грех – привнесенное понятие. Можно стараться жить без греха, жить нормально, но как быть, когда тебе все время его привносят родители, когда тебе показывают пример невозможной жизни?

Моя жена когда-то давно брала интервью у очень известного человека, и он попросил свою дочь, школьницу: «Ты не могла бы с нами сфотографироваться?» Она сказала: «Четыре пары колготок». Что сказал папа, знаменитейший человек? Он сказал: «Три». Нормально? Папа торговался с дочкой, чтобы она сфотографировалась с ним. Дальше она идет в институт и говорит: «Что мне за это будет?» Потому что она знает, что таковы законы. Вот и всё.

Если у вас в семье растет 15-летний грубый, плохо воспитанный, плохо говорящий с вами человек, вы должны посмотреть в зеркало, а не на него, и понять, что в вас не так.


– Как быть, если ребенок грубит, отвечает хамством?

– Если ребенок хамит, то он откуда-то знает, что это принесет результат. Откуда ребенок знает, что результата добиваются хамством? Он это где-то видел, возможно, дома. Надо с ним разговаривать, объяснять: «Мне это неприятно».

Все дети любознательны, но в школе учат сидеть смирно


– Сейчас начинается самый нервный период – ОГЭ, ЕГЭ, экзамены, конец школы. Как поддержать ребенка?

Прежде всего, надо понимать основы: у нас есть хорошие учителя и хорошие школы, но в целом наша школа ничему не учит. Кроме того, ЕГЭ ни разу не является оценкой знаний, он является оценкой нервного состояния.



– Почему вы считаете, что школа ничему не учит?

У меня есть два педагогических опыта с двух сторон. Один опыт я получаю на консультациях, когда ко мне приходят родители – мне кажется, что педагогическая наука перешла из школы в семью. У нас уже давно почти нет учителей-новаторов, все сейчас происходит в семье. Второе – я бесконечно преподаю студентам. То, что школа ничему не учит, я вижу. Они хорошие, умные, интересные ребята, чудесные люди, но они ничего не знают.

Все зарубежные исследования, на которые сейчас так любят ссылаться, говорят о том, что для того чтобы сделать карьеру в XXI веке, нужны три главных качества: креативность, умение работать в коллективе и умение оценивать себя и свои возможности. Знаний в этой системе нет. Никто не говорит, что нужно много знать, чтобы сделать карьеру.

Наша школа ничем принципиально не отличается от церковно-приходской школы XVIII века. Она отличается наличием компьютеров, но это внешнее. Наша школа вбивает в головы людей знания – но это не работает, знания не вбиваются.

Человек не может получить информацию, если она ему а) не нужна, б) не интересна. Просто не может, потому что он так устроен.

Есть хорошие учителя, и есть дети, у которых хорошие родители. Эти дети в 10 лет поняли, чем они будут заниматься, и в этом они преуспевают, они много об этом знают. Благодаря этому троллейбусы еще как-то ходят по улицам, хотя ракеты уже не летают. Результаты того, как у нас учат детей, мы уже начинаем ощущать, и будем ощущать и дальше.

Я бесконечно говорю родителям, пишу в своих книгах: «Если вы хотите, чтобы ваш ребенок был образованный, счастливый, никто, кроме вас, за это ответственность не несет». Школа? Еще раз говорю, есть хорошие учителя, которые понимают, что ребенка надо научить учиться, мыслить, делать выводы, что, если ребенок говорит что-то неожиданное, это здорово.

Это то, из-за чего Песталоцци стал педагогом. Есть такой персонаж в мировой педагогике – дедушка Песталоцци, никто не знает, как его звали, его имя не сохранилось, он был священником. Маленький Песталоцци к нему приезжал на лето, и тот его учил, рассказывал про жизнь, про природу, про пчел, про Бога, и внуку было ужасно интересно, он деда обо всем расспрашивал. А потом Песталоцци поступил в школу, и ему стало дико скучно, его это поразило: почему с дедушкой было так интересно, а со школой нет…

То же самое происходит у нас – все дети любознательные, все они задают вопросы, делают выводы. Потом ребенок приходит в школу, и там с ним делают странную вещь – учат, в какой позе нужно сидеть за партой – смирно и аккуратно сложив руки. А ведь движение рук – это проявление эмоций. Как только тебя так посадили за парту, твоя активность убита, и всё. Дальше тебе начинают говорить: выучить от сих до сих наизусть.

Когда моему сыну было шесть лет, мы поехали в Михайловское, там был очень хороший экскурсовод, сын невероятно полюбил Пушкина, просто его обожал, повесил на стену портрет. В третьем классе снял. Я спрашиваю: «Что случилось?» Он говорит: «Пушкин, ужас какой! Всех остальных поэтов прошли и больше не надо учить. А Пушкина учить до конца школы». Довели человека. Когда это изменилось? Когда он посмотрел спектакль Туминаса «Евгений Онегин», он был в десятом классе. Сын пришел домой и сказал: «Какие хорошие стихи писал Пушкин». Школа абсолютно гуманитарному ребенку не объяснила, что Пушкин писал хорошие стихи.


– Выходит, родителям нужно выстраивать свою, совершенно параллельную систему обучения?

К сожалению.


– Школа вообще нужна? Может, на домашнее обучение детей переводить?

Школа все равно нужна. Она учит социализации, учит взаимоотношениям с начальниками, с дураками, с коллективом. Если ребенок в маленьком возрасте решил быть физиком и ходит в кружок физики при университете, он может учиться экстерном, потому что он социализируется там. Если он еще не нашел своего призвания, тогда эти уроки социализации надо где-то получать. Я проводил опрос среди знакомых детей в Израиле, спрашивал: «Зачем вы ходите в школу?» Все говорят: «Учиться». В России все отвечают: «Общаться». Дети все прекрасно понимают.


– Израильская система обучения сильно отличается от нашей?

Принципиально. В обычной израильской школе ребенок получает три-четыре оценки в четверти, а не в день. И есть дикий перекос: ребенок всегда прав. Это тоже плохо.


– Если ребенок себя как-то не так в школе ведет, значит, все претензии к учителю?

Конкретный пример. Моя близкая знакомая – учительница в израильской школе. Ребенок плюет на пол. Она его ведет к директору. Директор вызывает папу. Что говорит папа учительнице? «Ну, ты как-то так преподавай, чтобы ему было интересно, чтобы он н